В. Герсон. Танец.
Собака.
| |
Как бьет он меня! И за что? И за что?
Я честно, я правильно лаю.
Жестоко, безжалостно бьет - ни за что.
В чем я провинился – не знаю.
Всё бьет и не кормит. Не ел я три дня.
А с голоду волком завоешь,
Не то, что собакой. О, доля моя,
Ты грязных помоев не стоишь.
Жалею о том, что собакою стал.
Быть лучше бы мне человеком.
От вечных побоев смертельно устал.
Завидую даже калекам.
Лежит у дороги один и грустит,
Канючит, безрукий, безногий,
Негодный. А рядом с ним камень лежит.
Без пользы лежат у дороги.
Завидую камню. Жаль – нет в нём души,
Он как то мне ближе, роднее…
Проходят, бросают калеке гроши,
Никто не ударит по шее.
Со мною не так. Мой хозяин пройдёт
И злобно ударит ногою,
Еще раз, нещадно и радостно бьёт.
Я корчусь от боли и вою.
Крутясь начинаю протяжно визжать.
Когда же устанет палач? Я
Лежу на земле – я не в силах бежать.
Проклятая доля собачья!
Л. Андрусон.
|
|
Деньги.
Рассказ Вл. Ленского.
I.
В комнате висела тяжелая, подавляющая тишина. Лампа под зеленым абажуром время от времени начинала играть, тихо, томительно,
однообразно. Её музыка, напоминавшая жужжание комара, раздражающе действовала на слух и нервы художника Брагина, путала его
мысли и сжимала сердце смутным предчувствием какой-то близкой беды.
Когда, после небольшой паузы, лампа снова, чуть ли не в десятый раз, заиграла, Брагин не выдержал, вскочил и нервно зашагал
по комнате. Истощенное лицо его конвульсивно дергалось, и руки никак не могли попасть в карманы брюк.
- Я не понимаю, как вы выносите эту проклятую музыку! Она может до исступления довести, чёрт знает, до чего!
Карич с удивлением посмотрел на него, снял очки, потер пальцем переносицу и, надев их снова, посмотрел на него и добродушно улыбнулся.
- Привык,— мягко и спокойно сказал он: - даже люблю. В этом жужжании, знаете ли, есть что-то этакое... мирное, доброе,
располагающее к раздумью...
Он помолчал немного, следя из-под очков своими выпуклыми, близорукими глазами за нервно шагавшим из угла в угол Брагиным
и, вздохнув, прибавил:
- А это у вас нервы... Вам бы полечиться, Александр Иванович...
Брагин остановился посреди комнаты и посмотрел издали на собеседника недоумевающе-подозрительным взглядом - не смеётся
ли он над ним? Но убедившись, что тот говорил совершенно серьезно, он только усмехнулся и безнадежно махнул рукой.
Ему хотелось сказать Каричу что-нибудь злое, едкое, или крикнуть какое-нибудь горькое, больное слово, потому что смешно
же, в самом деле, говорить о лечении, когда самому нечего есть и жена с ребенком голодают!
Но, как это часто бывает с неврастениками, он почему то сразу успокоился, сгорбился и, подойдя к столу, на краю которого стоял
недопитый стакан с чаем, залпом выпил его и с тяжелым вздохом опустился на стул...
Лампа перестала играть, как-будто поняла, что разговор шел о ней. Но Брагин уже забыл о ней, и устало, как будто про себя, заговорил
о своих неудачах, тупо уставясь глазами в пол.
- Сегодня опять с утра ходил, ходил, ходил – до изнеможения! Сил нет больше! Жить становится невыносимо, кажется, еще
день, два – и придёшь к той мёртвой точке, где единственным выходом является самоубийство… А может быть, уже пришёл к этому…
- Ну, что вы! – испуганно возразил Карич, вскинув глаза и глядя на него поверх очков: - У вас талант, вы – человек с большим
будущим… Я глубоко верю в то, что искусство, в конце-концов, вознаграждает своих жрецов за все муки и лишения…
- После смерти! Да! – раздраженно сказал художник: - Когда человек подохнет с голоду, тогда, вдруг, вспоминают, что он был
талантлив, устраивают ему пышные похороны, ставят дорогой памятник и пишут о нем в газетах… Нет, довольно с меня! К чёрту
искусство! Мне нужен кусок хлеба, а не искусство, и я жалею, что раньше был так слеп и глух и напрасно потратил столько времени…
Он встал, прошелся по комнате и, усмехнувшись кривой, жалкой улыбкой, взволнованно продолжал:
- Впрочем, и жалеть то особенно, кажется, нечего, - проговорил он, утомленно, закрывая глаза. – Вот, уже три месяца, как я отрекся
от искусства, а положение мое нисколько не улучшилось. И притом, унижения, унижения сколько!
В голосе у него зазвенели слёзы, и, как-будто устыдившись их, он замолчал, остановился у окна и несколько минут смотрел
в непроницаемую тьму ночи, нервно передергивая плечами.
Карич сидел глубоко в кресле и грустно смотрел на него, барабаня пальцами по ручкам кресла.
- И то сказать, - успокоившись немного, снова заговорил Брагин, глядя в окно: - нас, ищущих работы – сотни, тысячи, - он
повернулся лицом к Каричу: - где взять для всех работу?
Тот пожал плечами и ничего не ответил. Брагин заметил, что в его лице мелькнуло и тотчас же пропало холодное выражение
иронии или насмешки. Художнику и раньше нередко приходилось ловить у приятеля на лице это выражение, и тогда ему
казалось, что Карич прикрывал маской добродушия и грусти эгоистичность и жестокосердие своей натуры, которая лишь
изредка показывала на мгновение свое настоящее лицо. Впрочем, Брагин не был в этом убежден, и объяснял это тем, что Карич
носил очки, сквозь которые, иногда, просто не разглядишь выражение глаз…
Художник молча подошел к столу и устало опустился на стул. Плечи его сгорбились и его лицо, худое, землистого цвета, с впалыми,
лишенными растительности щеками, с висящими книзу усами и редкой клинообразной бородкой – казалось лицом безнадежно
больного, обреченного на близкую смерть человека.
- Вам бы следовало запастись рекомендацией какого-нибудь влиятельного лица, - проговорил Карич, протирая платком очки
и, блуждая по комнате близорукими глазами: - рекомендация – это всё! Взять хотя бы меня. Особенным образованием и
способностями я не отличаюсь, и, наверно, в числе тридцати кандидатов на место в Коммерческом банке были люди, более
достойные, чем я, но у меня оказалась самая веская рекомендация…
Брагин, казалось, его не слушал и задумчиво разглядывал свои сапоги, вид которых с каждым днем становился все более плачевным.
- В Коммерческом банке, - проговорил он как бы про себя: - две недели тому назад меня почти приняли. Там у меня есть знакомый
бухгалтер, который и просил за меня. На другой день я уже должен был придти на занятия. Вечером, вдруг, получаю письмо.
Бухгалтер сообщает, что на моё место принят другой, явившийся с рекомендацией главного акционера этого банка. Хотел я
пойти к этому счастливцу, просить его отказаться, да потом раздумал. С какой стати он должен уступить мне место!
- По моему, - сказал Карич: - он должен был отказаться. Ведь, место уже было за вами…
Брагин криво усмехнулся.
- Ну, знаете, в такое благородство я уже не верю. Всего насмотрелся… Мне только досадно, что я сам не запасся рекомендацией
того же лица. Через вас мог бы… Ведь, вы, кажется, знакомы с графом Шульгиным?
- У того было письмо от Шульгина? – быстро спросил Карич, круто повернувшись к художнику.
- Да, графа… - Брагин не договорил и остался с открытым ртом, пораженный неожиданной догадкой…
Карич снова ушел глубоко в кресло и, опустив голову, смущённо постукивал пальцами по ручкам кресла. Подняв глаза и встретив
удивлённый взгляд художника, он холодно сжал зубы, и в его лице Брагин опять заметил то же выражение иронии или злорадной
насмешки. Художник покраснел, хотел что то сказать, но только пошевелил губами и скривил их жалкой улыбкой. Он понял, что
место в банке у него перехватил Карич и что объясняться с ним теперь по этому поводу - бесполезно. По холодному, чёрствому
выражению лица Карича было ясно видно, что он ни за что не уступит Брагину, отнятое им у него место…
Брагин встал и, пересилив неприязнь, протянул Каричу руку. Тот как-будто не ожидал от него такого великодушия, вскочил и
горячо пожал его руку, словно благодарил художника за то, что он не продолжал неприятного разговора.
В эту минуту лампа снова заиграла. Брагин нетерпеливо повел плечами и с неожиданно вырвавшимся раздражением проговорил:
- Выкиньте вы эту проклятую лампу!
Карич деланно засмеялся и, провожая его, с преувеличенной предупредительностью проговорил:
- Непременно, непременно выброшу!
На лестнице Карич нагнал художника и, сунув ему в руку трёхрублевую бумажку, бросился наверх, не дав Брагину времени поблагодарить его…
Художник спустился на третий этаж и позвонил. Ему открыла дверь жена, молодая женщина, с бледным, истощенным, но красивым
лицом, глаза которого странно блестели, как-будто от вечно заливавших их слёз.
- А я уж беспокоилась, - сказала она усталым голосом: - где ты был?
- У Карича, Наташа…
Он сбросил пальто, шляпу и, пройдя во вторую комнату, молча сел на кровать и стал раздеваться. Молодая женщина поставила
свечку на комод и стояла против него, глядя на него выжидательно и грустно. Наконец, она не выдержала и тихо спросила:
- Ты ничего не достал? Завтра хлеба и Котику молока не на что купить…
Брагин вынул из кармана три рубля и молча протянул жене. У неё лицо как будто просветлело.
- У кого взял?
- Карич дал, - неохотно ответил он…
Уже лежа в постели, Наташа, вдруг, проговорила:
- Карич хороший человек... Я всегда думала, что у него доброе сердце...
Брагин ничего не сказал, только усмехнулся и повернулся лицом к стене...
- Сегодня опять приходил дворник... - продолжала тихо молодая женщина: - кричал, грозил выселением...
Брагин притворился спящим и не отзывался. «Придется картину продать», с тоской думал он, «чтобы заплатить за квартиру»…
II.
День был серый, ненастный. Брагин шел по улице, втянув голову в поднятые плечи, которые передергивало чувство осенней
мягкости и тоскливости. Тяжелый, мокрый туман как будто проникал через пальто и платье и охватывал тело мелкой, холодной дрожью.
Широкая, людная улица имела странный, необычный вид. В густом тумане, как призраки, сновали пешеходы, проезжали извозчики,
смутно выделялись громады многоэтажных, многооконных домов, и казалось, что это не настоящие дома, люди, лошади, а только
их неясные отражения в каком-то сером, мутном зеркале. Тяжелый туман как будто душил жизнь улицы, окутывая все густой мглой,
в которой шум городского движения звучал, словно за стеной, глухо и уныло…
Брагин вошел в первый, попавшийся ему на пути,
эстампный магазин и, подойдя к стойке, стал
быстро разворачивать свой свёрток. Приказчик - франтоватый, с завитыми усами, паренек, увидев картину, безучастно спросил:
- Продаете? - и тотчас же отвел глаза в сторону, делая вид, что Брагин и его картина нисколько его не интересуют.
- Да, продаю, - смущенно проговорил художник, трепеща при мысли, что его картина может не понравиться и ее не купят.
Приказчик нехотя придвинул к себе полотно, посмотрел с минуту, скептически сжав губы, и понес его к
конторке , за которой стоял толстый,
краснолицый старик, по-видимому, владелец магазина. Тот надел на нос очки и стал долго, внимательно рассматривать картину.
Это быль портрет жены и ребенка Брагина. Лицо молодой женщины и личико трехлетнего мальчика были бледны, истощены,
выглядели больными, с лихорадочно блестевшими глазами, в глубине которых темнела затаенная печаль жизни, полной нужды,
лишений, страданий физических и нравственных. С клокотанием слёз в груди писал Брагин этот портрет, в котором, против его
воли, он выразил скорбь неудавшейся жизни, обреченной на гибель...
Брагин не так трепетал бы за свою картину, выставив её на суд общества, печати и товарищей, как трепетал теперь, боясь, что, в
магазине её забракуют…
- Сколько? - спросил приказчик, возвращаясь к нему с картиной.
Работая над этой картиной, Брагин мечтал продать ее за двести-триста рублей. Теперь же он нашел возможным попросить за нее
только сорок рублей и, сказав свою цену, он тотчас же испугался и торопливо прибавил:
- Могу за тридцать уступить...
- Десять рублей, - сказал приказчик и, не дожидаясь ответа, стал быстро заворачивать картину в бумагу, готовясь вручить ее художнику.
- Дайте хоть двадцать! - с отчаяньем в голосе просил Брагин.
Вместо ответа приказчик протянул ему сверток. Брагин беспомощно посмотрел по сторонам и махнул рукой, в знак согласия…
Вышел он из магазина с двумя пятирублёвыми золотыми в руке, и у него было такое чувство, словно из его груди вырвали сердце
и оплевали его. Он обессилел, и с трудом волочил ноги, которые, казалось, были налиты свинцом. В груди теснило от густого
тумана и тоски сжимавшей сердце…
Дома Брагина ждала новая неприятность. Он уже второй месяц не платил за квартиру, и управляющий домом подал на него в суд
на выселение. На столе в столовой лежала повестка мирового судьи, вызывавшего его через три дня в суд. Жена сидела у стола
и беззвучно плакала. Мальчик забился в угол и смотрел оттуда большими, серьёзными глазами…
Брагин, как пришибленный, опустился на стул…
- Нужно пойти к управляющему, - тихо сказала Наташа, - поговорить с ним…
Брагин встал и взволнованно заходил по комнате. Он уже не раз говорил с управляющим и знал, что это совершенно бесполезно.
Единственным результатом этих разговоров было только лишнее унижение.
И, однако, промучившись два часа бесплодном придумывании способа для избежания выселения, он решился последовать совету
жены и пошёл к управляющему…
В конторе управляющего не было. Дворник, исполнявший обязанности писца, сказал, что тот сейчас придёт. Брагин сел на стул
у стены и стал ждать.
Минут через десять в контору вошёл управляющий – тонкий, фатоватый субъект с рыжей бородкой и торчащими кверху усами.
Увидев Брагина, который при его входе поднялся со стула, он сразу сделал сердитое лицо и грубо спросил:
- Вы деньги принесли?
Брагин смутился и замялся.
- Нет… но я… хотел бы с вами поговорить…
- Если нет, так незачем было и приходить! – оборвал его тот, глядя на него в упор холодными, зелёными глазами, - Вы не платите
денег – мы выселяем вас из квартиры. Кажется, ясно! О чём же тут разговаривать?
- Но, послушайте… - прерывающимся от волнения голосом проговорил художник, - У меня больная жена… маленький ребёнок…
Куда мы денемся?
- Мне до этого нет никакого дела! Что вы ко мне пристаёте с вашими женой и ребёнком? Мне деньги нужны, а не жена и ребёнок!
«Деньги… деньги…», - бормотал Брагин, сходя по лестнице вниз и переставая понимать настоящее значение этого слова. Оно
представлялось ему чем-то страшным, кошмарным, отвратительным, какой-то скользкой, грязной гадиной, ползавшей у него
в голове через все мысли, по всем извилинам мозга…
Брагин не пошёл домой, а вышел за ворота и бесцельно побрёл по улице. Густой, мокрый туман, заполонявший улицы, казалось,
наполнил и его душу, мозг и всё в нём было серо, беспросветно, мутно, как эта тяжёлая мгла осеннего ненастья…
Проходя мимо эстампного магазина, он невольно остановился, увидев в витрине свою картину. Она была уже вставлена в тяжёлую,
широкую раму из тёмной бронзы, придававшую ей вид драгоценности, заключённой в роскошный футляр. Сбоку на раме висел
маленький билетик, на котором значилось: «Печаль» 300 р.
Брагин схватился за голову. «Триста рублей! Возможно ли?» Его охватила лихорадочная дрожь, и, не отдавая себе отчёта, он
стремительно вошёл в магазин.
- Вы продаёте мою картину за триста рублей, - сказал он приказчику, едва справляясь со своим волнением, - а мне дали за неё… десять!
Из-за конторки вышел владелец магазина и строго уставился на него глазами.
- Что вам угодно? – резко спросил он, наступая на Брагина.
Художник вздрогнул и, отступив, так же взволнованно, но тише, проговорил:
- Вы не хорошо… недобросовестно поступили со мной… Картина, по вашей оценке, стоит триста рублей, а вы…
Купец смерил его с ног до головы презрительным взглядом и спокойно, отчеканивая каждое слово, сказал:
- Я не знаю, кто вы, и о какой картине вы говорите. Ваша претензия, молодой человек, похожа на шантаж! Да-с! Лучше не доводите
дела до вмешательства полиции, иначе вам придётся плохо!
Он в упор смотрел на Брагина своими холодными, стальными глазами, и художник почувствовал на своем лице холод, подобный
тому, какой должен ощущаться от прикосновения какого-нибудь мокрого, скользкого гада. Ему стало жутко и противно и,
ни слова не говоря, он вышел из магазина, передёргивая от чувства гадливости плечами...
Сзади него послышался сдержанный, угодливый смешок приказчика…
«Ужас, ужас, что делают деньги с людьми!» - думал Брагин, уныло бредя по улице: «Какое-то проклятие тяготеет над человечеством
в образе денег, дьявол, рассыпавшийся по миру золотыми и серебряными кружками!
III.
Незаметно для себя, он вошел в ворота дона, где была его квартира и стал медленно подниматься по лестнице. На десятой ступени
он почувствовал под ногой какой-то твердый предмет, машинально остановился, нагнулся и поднял небольшой сверток, похожий
на книжку, завернутую в белую бумагу.
Продолжая подниматься вверх, Брагин равнодушно разворачивал сверток, и вдруг остановился, как вкопанный. Колени его задрожали,
и он должен был опереться о стену, чтобы не упасть. Белая бумага упала к его ногам и в руках у него лежала толстая пачка радужных
сторублевых бумажек.
Первое впечатление находки было настолько сильно, что у Брагина потемнело в глазах, в ушах зазвенело, и он быль близок к обмороку.
В эту минуту он не испытывал никакой радости от внезапно свалившегося на него богатства. Он был, только поражен, ошеломлен
неожиданностью, удивительным случаем, давшим ему в руки такую крупную сумму денег. И минуты две стоял он так на лестнице,
прислонясь к стене и глядя дрожавшую в его руках пачку кредитных билетов почти сумасшедшими глазами…
Но тотчас же, вслед за остолбенением, явился страх, вызванный мыслью: не видел ли кто-нибудь, как он поднял деньги? Он посмотрел
вверх и вниз по лестнице, прислушался. Голосов и шагов не было слышно. На самой верхней площадке жалобно мяукала кошка,
со двора доносилось глухое, стонущее воркование голубей и слышался мерный шорох, производимый дворником, загонявшим
метлой со двора в сточную канаву дождевую воду…
Брагин улыбнулся, сунул деньги в боковой карман пальто и с сильно бьющимся сердцем стал подниматься на третий этаж.
Около двери своей квартиры он вдруг подумал о том, что жене его, подверженной сердечным припадкам, нельзя сразу, без
подготовки, сказать о находке. Это может сильно взволновать её и вызвать припадок. Кроме того, у него явилось сильное
искушение посчитать наедине деньги, узнать, каким состоянием обладает он. И отдёрнув уже протянутую к звонку руку, он отошёл
от двери и стал быстро спускаться вниз.
Сбежав с последних ступеней, он вспомнил о брошенной им на лестнице бумаге, в которую были завернуты деньги. Эта бумага могла
быть уликой в том, что деньги найдены одним из живущих по этой лестнице жильцов. Брагин испугался и бросился обратно, прыгая
через две-три ступени, схватил бумагу и, скомкав сунул её в карман. Сердце его бешено стучало, он задыхался от волнения, руки
и колени дрожали. Он с минуту отдыхал, держась за перила, стараясь овладеть собой и подавить волнение. Немного успокоившись,
он придал себе спокойно-равнодушный вид, чтобы кто-нибудь из случайных встречных не мог заподозрить, что у него случилось
что-нибудь особенное, и стал медленно спускаться по лестнице.
В это время на площадке второго этажа шумно открылась дверь, и кто-то стремительно побежал вниз по ступеням. Брагин задрожал,
инстинктивно посторонился и замер. Мимо него пронёсся какой-то парень в сапогах бутылками, с клеёнчатым картузом на голове.
Художник заметил только его мертвенно белое ухо и подумал о том, что и лицо парня должно быть таким же мертвенно бледным.
«Не он ли потерял деньги?» - мелькнуло у него в мозгу, но он тотчас же рассмеялся этой мысли: Откуда у этого парня могли быть
такие деньги! Какая нелепая мысль пришла ему в голову!
Во дворе никого не было. Дворник, сгонявший воду, был уже за воротами и там, слышно было, с кем-то разговаривал, должно быть, с
тем парнем, который только что сбежал по лестнице. Оглядевшись кругом, Брагин прошёл на чёрный двор и забрался в узкий,
полутёмный проход между отхожим местом и стеной соседнего дома. Здесь, постояв немного и прислушавшись, он вытащил из
кармана деньги и принялся считать их дрожащими от страха и волнения руками.
Считать пришлось недолго. Пачка состояла из десяти небольших, одинаковых пачек, в каждой из них было по десять сторублёвых
бумажек. Всего в руках у Брагина было десять тысяч рублей.
Эта цифра снова вызвала у него головокружение, но уже лёгкое и приятное. Чувство неудержимой радости распирало его грудь,
стучало в висках, дрожало во всех мускулах и фибрах тела.
Десять тысяч рублей! Ведь, это – благополучие всей жизни его, жены и ребёнка! Всегда оплаченная квартира, ежедневный обед,
освобождение от мелких, но страшно назойливых и мучительных долгов, а главное – возвращение к искусству, собственная студия,
возможность спокойной работы и тихого творчества – мог ли он когда-нибудь мечтать обо всем этом!
Он протирал глаза, перелистывал кредитки, чтобы ещё и ещё раз убедиться, что это не сон, а самая настоящая, самая удивительная,
непостижимая действительность…
Он снова и снова пересчитывал кредитные билеты, наслаждаясь их шелестом и видом и тихонько, счастливо про себя посмеивался.
Во дворе, вдруг, послышались чьи-то быстрые, тяжёлые шаги. Брагин вздрогнул, торопливо сунул деньги в карман и, затаив
дыханье, прислушивался к звукам шагов, пока они не стихли под воротами.
Ему стало неприятно от собственного страха, заставившего его быстро спрятать деньги, словно они были им украдены. И внезапно
пришедшая ему в голову мысль о том, что ему всегда придётся быть осторожным с этими деньгами, чтобы как-нибудь не проговориться,
или чем-нибудь не выдать себя – немного охладила его радость. Прежде, чем выйти из своего убежища, он высунул из него голову
и посмотрел по сторонам. Он боялся, чтобы кто-нибудь не увидел его и по его лицу не догадался о том, что он нашёл деньги,
о которых, вероятно, знал уже весь двор.
Убедившись, что двор пуст, он тихонько выбрался из тёмного прохода и медленно, как ни в чём не бывало, направился к своей
лестнице. Жене он решил пока ничего не говорить. Это могло её сильно взволновать и привести к сердечному припадку. Но ещё
больше он опасался того, что она кому-нибудь проговорится или сделает какую-нибудь оплошность, благодаря которой откроется,
что он присвоил себе найденные им деньги…
()
|
